ЧАЙ С ЖАСМИНОМ
Мы боимся рождаться, выходить из теплой и защитной утробы. Боимся умирать в холодную могилу. Боимся и все время между.
«Шамкающий Бог, потому что прошлое — это и есть Бог, разве что недостаток солнечных витаминов, Бог, увядший, как железная роза на могильной ограде, жестяной венок без креста, поцелуй свистка и заржавленная машина для истязаний, поршни и шатуны для пыток в глубине… В глубине чего?» Андрей Бычков, «Голая медь».
Свою страну нужно воспринимать не как мать, а как маленькую дочь. Или как очень старую мать. Одна и та же неуверенная походка. Уходящая.
Тоска, топливо для письма.
Умереть — потеряться и найтись. Видел во сне большой огороженный дачный участок, где ходила и бабушка, и дедушка. Этот забор их поймал у смерти? Огородил и укрыл?
Лицом к лицу лица не увидать. Бог везде между.
Подумал, что раньше стремились чего-то достичь (бодхи), а сейчас чаще избавиться от обретенного, «сепарироваться» — от выгорания, токсичности и т.д. икЮБикЮ В бессоннице мозг пережевывает сам себя, растворяя в кислоте мыслей и «я».
Умирать так же скучно, как ложиться спать, и так же безрадостно, как просыпаться? Смерть — это депрессии гноя прорыв?
ИИ — новые боги или, точнее, господа. Пока они дарят людям игрушки, а потом потребуют жертвоприношений.
Читая Титуса Буркхардта. Не потому ли исламское искусство геометрично, что человек сориентирован на Каабу, обращен по прямой линии к Богу?
Читая у Кита Кричлоу. «Изучение геометрии цветов — это могущественный способ напомнить нам о том, что все мы единое».
Путаясь в водорослях снов. Выходя по следам растений.
У Калугина было откровение с «Нигредо». Которое не может повторить и перекрыть. Ссылаясь на психологию (тогда состояние нигредо личное было). Или невозможно рубедо и альбедо, как описание чистилища и рая.
В дубайском метро. Индийцы, негры, китайцы, паки, тайцы, арабы и редкие белые фрики (старые пары неформов в тату на обвисшей коже). Степени контроля и привилегий-расслоений (даже в метро «золотой» вагон). Деньги есть и — реализуют общество будущего. Общее для всех. И природы, то есть — небоскребы и развязки — ее отсутствия. И культуры, может ли общество жить с ее намазкой самым тонким слоем? Дома даже регулярно сносятся, строятся новые. Принцип барханов. Под ним, да, тектоническая плита ислама. Но потом без культурного слоя. Только деньги, комфорт и безопасность. Может, поэтому даже и наших тут везде, что после слоев захотелось — легкости, в погоде, в воздухе кондиционированном парить, ни холодном и ни горячем?
Музей в Рамке. Ткани, на этом их развитие остановилось. И вот 2 бака для бензина. Истинная страна-бензоколонка! Наверху прозрачный пол. Казахи просили щелкнуть по-английски, между собой говоря по-русски, но со мной продолжая по-английски.
И едет сюда та еще публика. Как в самом Узбекистане все замечательные, а к нам едут люмпены из деревень. Как в самом Китае были хорошо, а туристские делегации не представляют страну.
Виден ли с небоскребов Дубая следующий год? — сделал я первый пост. Черное полнолуние. Небо нового года ясное, но земля и солнце еще под мороком тумана. Но это по законам позитивного жанра, а так — все еще хуже будет. Вот и после пророческого поста закат местный молниеносный упал и вычертил багряно-фиолетовыми чернилами какую-то выгоревшую надпись, которую уже не прочесть, потому что надо уметь читать с изнанки букв.
В «бедном» (для FlyDubai, а не Emirates) терминале Дубая. Пакистанские старички в платьях и тюбетейках и блондинка с накаченными губами и грудью в майке Версаче. Этот мир, где альтернатив уже не осталось.
Венесуэла, Иран. При постоянном восторге наших либералов от «свержения тоталитарных режимов» — обычно в тех странах, о которых они ни черта не знают, — американская тирания всемирного масштаба никаких возражений не вызывает, только угодливое подмахивание. Интересно будет посмотреть на реакцию на отжимание Трампом Гренландии или их дома. Впрочем, неинтересно.
Мы спим на краю пропасти.
А ведь булгаковский и достоевский «Никодим» Скалдина старушастее Хармса будет.
Черный холод разрывает землю. Мы летим вниз, не успевая вдыхать этот разламывающийся воздух. Звезды все почернели, как струпья.
Почитал немного Горичеву «Трудно говорить о Боге» глазами Останина, она говорила мне, что ему не нравилась книга. И понял, почему. Она пишет про преследование КГБ и прочее с позиций преследуемых верующих, конечно, но выглядит это как книги диссидентов, то есть конформное письмо. То, что глубже (вера), воспринимается как то, что на поверхности (политика, идеология).
Снилось, что читаю новую книгу Вячеслава Курицына. Заканчивалась главой из одних фотографий. Но утром вспомнил только последнюю — негра в зимнем саду. О Пушкине будет? (Сделал пост, и он подтвердил, что такие планы были.)
«В результате трехсот лет подобного развития западный человек стал богат средствами, но беден целями». Эрнест Фридрих Шумахер, «Путеводитель для недоумевающих». Маймонид с «Путеводителем для заблудших» был оптимистичнее, но привел сюда же.
Украина воюет огнем (Одессу сожгли, Дашу Дугину, на мирные дома бпла с зажигательной смесью), Россия — холодом (отключение ТЭЦ). «Песнь льда и огня» какая-то.
Привязывать камни к воде.
Снегопад под Москвой. Ели будто сделаны из снега. А солнце еще пролилось, так лазурь. Снежные дорожки в рай прокапывать.
Потерял в кресле поезда ручку. Ненавижу что-то терять. В жизни и так контролируешь так мало.
Надо быть никем, чтобы мочь принять в себя что-то. Или хотя бы ходить пустым и открытым.
Приходя в жизнь, человек тут же умирает. И долгая беременность. Непонятно, вызреет или сгниет. Как то зерно.
Собаки глупее кошек? Собаки выбрали высшее — верность. А верность выше любви. С любовью-то — просто. А вот если без нее.
Через мою комнату проползает огромная, как вагон метро, змея. Мир оставил нам только уголок зажаться в.
Череп скроен из летящих лепестков.
Только преданные и забытые ценности имеют ценность. Но, в тумане, забылось и это.
Наша сказка зашла в лес. Постояла, осмотрелась. Вышла.
Петровы шары запускали за лугом, в низине.
Мы логоцентричны. Следующие поколения визуалы. А небесные обезьянки потом?
«Весенний воздух вечности»: Письма 1923-1977 Сергея Фуделя взял как раз в середине марта, когда розовый льдистый свет долог, сгоняя снег, до призрачной в ночь синевы.
Переживал за дачу, такие дикие снега, у кого-то, говорили, крыльцо сломало, у кого-то трубу с мясом вырвало. Помчался при снеге еще, в апреле. И, кроме подпорок и веток, все цело, кажется. И через пару часов дергал калитку и собирался звонить охранник Андрей — не увидел замка, решил проверить. Спасибо за бдительность! А вечером увидел и Кузьму, идущего на ночной выгул от дома — так зовем то ли горностая, то ли куницу, что живет на чердаке многие годы, не первым поколением. Из-за него ни следа мышей. Вот присматривали за домом, не был он тут брошен зимой! И — всего 4 раза видел, слышав больше — явил себя, показался, поприветствовал, успокоил.
Вынести можно лишь смерть.
Исполнение очередной мечты (интервью в любимом журнале, главред брал, который выпускал раньше «Птюч», что читал студентом). И опять нечего желать. И все меньше, что держит в будущем, и все больше доказательств, что ничего не изменится. Итого, разочарование.
Когда тянет сердце. Хочется, чтобы уже не вытянуло. Одно сокращение мышцы, последний воздух и — все, нет дел, проблем, свобода, так легко, полная грудь кислорода.
Монитор — тюремное окошко в мир.
«Рак похож на поэзию, так же непонятен. Поэтому с помощью поэзии его можно осмыслить». Н. Азарова.
Симона Вейль в «Укоренении» — настоящая анархистка. Говорит, что государства не было в Средневековье, что это властвующий конструкт (налогами обкладывали только побежденных), что внедрил признание себя, зачистив все другое.
Даже если нет мрамора, человек способен создавать образ из пустоты. Только этот образ будет не давать счастье как реальность, но мучить как невозможное.
Мы несем в себе свою смерть. На старческой ладони, в детском кулачке. Баюкая и сюсюкая. Скрывая и показывая.
Мама радуется, что на даче сквозь снег взошли посаженные нами чесноки. Хоть чему-то радуется! Чудо листочков сквозь снега.
Психолог поможет хотя бы воспринимать все позитивно? Но я не хочу стоять на похоронах с улыбкой идиота.
Литература вознесла, положим, единицы, но своим ядом отравила так многих. Скорее бы она лишилась последних чар.
Человек несется за прогрессом, сломя голову и по волосам не плача. Подъезжая к станции, слетала шляпа.
Человек, самая неэффективная батарейка, заряжается ежедневно почти столько же, сколько работает. Или самая эффективная с нереализованным потенциалом?
Почему любой проект можно остановить, бизнес обанкротить, а здесь только одна попытка?
Чай с жасмином на дачном крыльце. Со старого куста жасмина на углу дома, прыжком-подскоком с чердака-крыши, спускается куница Кузьма, вылетают птицы, чьи гнезда Кузя потом разоряет, из-под корней выбежал сейчас еж. Жертвоприношение животных, как и природы, всего живого. Стекающего с неба в почву, без смерти которого не будет нового начала. И когда жасмин осыпается, чашка жасминного чая на крыльце приобретает почти литургический смысл, немного Грааля, немного евхаристии. А дальше — химия крови, память запаха и ветер, который унесет все это прочь. В прошлое или будущее, уж куда он веет.
Читаю второй том дневников Чёрана (прочел бы сразу все, да растягиваю глотками и боюсь передозировки). С чем сравнить? Опьянение без похмелья, опьянение, ведущее ко все большей ясности. Постоянное крещендо без эмоционального утомления и упадка, беспримесный яд восторга. А жалею ли я, что никогда не поговорю с ним? Нисколько, потому что здесь больше, чем разговор, который в жизни был бы — парадом взаимных закрытостей, неловкостей и разочарований. Здесь же все разочарования понятны и интимны, они лишь обогащают образ.
Я подметал, наводил порядок на даче после зимы. Пропалывал в саду, запланировал все работы на участке. А больше и не знаю, что нужно. Несколько дней холодного мая.
Приснился кошмар. Тяжкий сон почти до слез, проснулся, долго не мог заснуть. Но сюжет-то был никчемный, просто посмеяться, откуда такая трагедия? Это говорит о том, что во снах есть разные составляющие, скрытые действующие вещества.
Вообще никогда не знаешь, входя в ночь, каким из нее не выйдешь. Сны до улыбки (редко), кошмары, сон не до отдыха, а худшей разбитости, что-то смешное рассказать или долго забывать. Лотерея с призами-обещаниями. Билетики вынимать из пакета со змеями и золотыми слитками.
Второе детство. Последнее и вечное.
В ресторане в Саратове фото, картины и описание этого особняка. До революции — дом купца, в советское время — общежитие, сейчас — грузинский бизнесмен отреставрировал и открыл ресторан «Soho Rooms». Знаки эпох, которые — стоили ли того?
Все в семье умрут, и не останется меня.
Слышал бпла, небесный мопед-тарахтелка, ангел смерти ныне ездит на таком.
Ночь вопит, рвет чернильные жилы.
Мама, просыпаясь, зовет не меня, а маму. «Спросонья».
Книгам уже нечего мне сказать. Ненадолго же их хватило.
Поняв, как безнадежно одинок и грустен этот мир, люди придумали Бога. Но он не смог ничем помочь. А что тут еще сделаешь.
В Киньяре — все великолепие эстетского вырождения Европы. Когда от воскрешения отказались ради красоты, а потом от нее ради вкуса.
Чужие люди после меня выкинут мои книги, фотографии прабабушки и перепашут розариум. И какой во всем этом был смысл? Наслаждаться моментом? Так же глупо, как советовать это лежащему под гильотиной.
Распускающиеся хосты — разворачивающийся свиток листьев, пергаменты из живой кожи.
Прекрасные замки из песка строятся для марширующих по ним сапог.
Мучали обычные кошмары, что что-то потерял. Сначала, что в командировке в Японию потерял бумажник, деньги и карты. Потом, что рюкзак с паспортом и ноутбуком. Но при этом кошелек опять был в кармане брюк! Тут уж я рассмеялся, кошмар перестарался, но не доглядел, как ИИ, за сценарием!
Медный купорос, детская дачная алхимия.
Белые жасминовые ночи.
На даче год обрезания. Обрезал яблони, нижние ветки которых сто лет, оберегая натуральность, там уже птицы и охотящиеся на них. Стало аккуратнее, больше места. Засохшие ветки и ветки, пересекшие границу к соседям и к ним в окно уже стучащиеся, у старой антоновки. Потом сирень старую, дико разросшуюся. Склонялась на розы, молодые яблони, куст пиона поглотила. Трущобы были. Обрезал. Открыл розам солнце. А теперь и жасмин. Он лежал так на углу дома, что с земным поклоном проходить под ним только, еще за волосы хватал и драл. Когда сам дождю кланяется, не пройти вообще. Доставщик воды крякнул, а мама, с ее болезнью, результирующей в вестибулярные проблемы, нагибаться и вниз смотреть вообще не может. Жестко обрезал, предлагая вверх (он и) тянуться. Еще розы, еще пионы открыв, на которых лежал уже, раскинувшись. Третий костер за лето. А розы — в этом году три потери аж впервые, еще в середине июня ни одного цветка — всем солнечным ветрам открытые, если не пойдут, посажу ЧЕСтный ЧЕСнок. Никогда не обрезал, зелень хотя и естественность, а тут немного перспективы на участке захотелось. Да и разрослось все. Из чего костры потом растут. Зола удобряет новое ращение. И круг пока не разомкнут в ураган конца.
Orphans after the death of God, free from everything yet slaves to themselves (‘Julius Evola’ by Andrea Scarabelli).
Нгара, Лилан, Раага, Ххах — элементали из раннего дадаистского стихотворения Эволы — так же шершавы на языке и в ухе, как выдуманные имена у Хлебникова, Лавкрафта и Андреева. Выдуманные или услышанные? Далекий скрежет разламывающихся звезд.
Радуга над смертью.
На даче. Писать в самые утренние и тихие субботние часы. Работать в саду. Прогуляться до рынка, пару фраз с Аббасом, покупая у него овощи и фрукты. И читать до ранней ночи. Лучшей идеи для рая у меня нет.
Веточки, не ходите через забор к соседу, он злой, воздух обрезает.
Интоксикация раем.
Каждую фразу мама переспрашивает — и слышать стала плохо, а главное, чтобы голос и видимость общения были.
Хейтеры, наши самые преданные читатели.
На предпоследнюю мою московскую презентацию пришел необычный человек. Большой, бритый наголо. Слушал так внимательно, что аж сползал со стула, так тянулся вперед (хотя это объясняется просто — вещаю я очень тихо, как говорила в гимназии наша историчка и классная, а ныне уголовница Тамара Э., говорю с собственным носом). После подошел и, вынув из сумки, попросил подписать ему кучу моих старых книг — пару себе, жене, сыну, всей семье. Что-то хорошее сказал, но в шуме презентации уже не запомнил. Хотя чуть сказал — собой не утомлял, тут же и с фуршета убежал. Запомнил лицо и имя. А сейчас прочел, что он умер. Никита Гладилин пишет, что звали его Иван Вершинин, был он инженером-строителем, прорабом, потом главой большой фирмы. Со своей почти братковской внешностью был книгочеем, интеллектуалом, меценатом. Дружил и помогал издавать книги писателей и философов. Фото неудачное, он улыбается очень восторженно, явно попросив снять его с Воденниковым. Но, может, и как раз удачное. Когда хорошие знакомые и тем более литераторы не прочтут ни одной нашей книги, он, кажется, читал все и действительно был безумно влюблен в книги. В буддизме есть боги литературы. Надеюсь, они встретят его на небесах хорошей библиотекой и наладят бесперебойную доставку книжных новинок. В комментах написали, что ходил ко многим, подписывал, а от стеснительности даже не называл своего имени. И что, возможно, это и был идеальный читатель, которого все просмотрели.
Зашкаливающий рейтинг просмотров поста, под 6К уже — любим мы любить после смерти.
Ночь враждебна, ибо бесконтрольна. Она выкатывает кошмары, приводит за руку людей, которых не ждал, и кидает тебя в другую жизнь. Из жизни, к которой ты тоже не очень-то готов.
Мама с каким-то детским энтузиазмом пересказывает и комментирует новости. Тоже синдром всего и ничто.
Так хочется избавиться от головы! Что ж, если больные органы ампутируют. А она постоянно болит мыслями, страхами, делами, обидами… Поэтому так нравится выключать ее во сне — и так редко это получается.
Общаясь теперь с мамой, никогда не знаешь, с кем ты говоришь. С нею ли, всегда рациональной и не оптимистической, но позитивной, да. С ее болезнью, что медленно разъедает кору головного мозга, к изменениям от перепадов настроения до агрессии приводить может. Или с ее депрессией. Или возрастом, болезнями, старостью. А еще с характером. Вот столько всего, что выскочить вдруг может. И это пострашнее, чем Чужой из тела — даже что он тебя жует, привыкнуть можно, а тут нет, никогда, навсегда. Не знал, как переживу ее. А пережить, оказывается, придется уже при ее жизни. Ну или осознать, что кто-то в ней — или она сама, тоже возможно — просто ненавидит тебя.
Ты должен своей земле. Нет, не абстрактной и большой стране, хотя и ей безусловно тоже. А этим 8 дачным соткам суглинка под тонким бутербродным слоем земли. Который после тебя, купив, перепашут соседи. А все равно зачем-то должен — даже не пытаясь разгадать, зачем.
Ира не спит, потому что спина болит. Почему болит? «Плохой сон приснился, бабушка упала, я ее поднимала». Все мы тащим своих мертвецов.
У издателя Кристиана Буше, прочитавшего мою книгу о Мисиме и Лимонове, только одно сомнение-вопрос после прочтения — что такое ЖЖ?
Хайдеггер в письме к жене подписывался «твой сладкий мальчуган». Далеко, конечно, до Набокова, дававшего Вере хронику своих лишаев и поносов. Но интересно, как самые непримиримые борцы с пошлостью оказываются просто ее образцами в жизни. Всегда борьба с самим собой в других.
Как же мало друзей среди френдов.
Отдельные строки в «Бытии и времени», «Черных тетрадях», даже в стихах у Хайдеггера могут быть близки к лирической афористичности, в целом же диву даешься, насколько его язык похож на раскатистую отрыжку обрюзгшего на этих отвратительных немецких харчах и пиве бюргера.
Работник Хаким, здороваясь с мамой утром, назвал ее зайкой, а жирного испанского слизня — лицом нетрадиционной сексуальной ориентации. Зайка — хозяйка, а слизни — гермафродиты, то был не так уж далек от истины.
В общедачном чате переполох. «Озон» доставил одной женщине тележку, но оставил где-то у другого участка. Она пишет, ищет. Оказалось же, тележку давно нашли, искали и хозяина, а, не найдя, решили, что она заминирована украинцами.
«Со времен промышленной революции XIX века происходит еще кое-что: невиданное в истории человечества изменение реальности. Похоже, человек собрал все свои силы, чтобы одержать победу в борьбе с этим миром. Природа больше не диктует нам своих законов, не навязывает свой ритм жизни, не указывает на пределы наших возможностей. В этом и заключается чрезмерность нашего времени». Сильвен Тессон, «Лето с Гомером».
Все это, конечно, иллюзия, но мы обязаны в нее верить.
Облака, игрушки детки Бога.